Людмила Александровна Грицай —доктор педагогических наук, доцент, доцент кафедры теории и истории педагогики
Ярославль
Lyudmila A. Gritsai — Dr. Sci. (Pedagogical), Assoc. Prof., Assoc. Prof. of the Department of Theory and History of Pedagogy
Yaroslavl
Статья посвящена комплексному анализу культурных моделей апокалипсиса, сформировавшихся в советском и американском кинематографе периода холодной войны и раскрывающих механизмы репрезентации ядерного противостояния как одной из ключевых мифологем позднего модерна. Результаты исследования позволяют уточнить закономерности функционирования визуально-нарративных конструкций, через которые культуры СССР и США артикулировали различные стратегии осмысления глобальной угрозы, опираясь на отличающиеся политические, ценностные и антропологические основания. В работе выявлено, что советская модель апокалипсиса характеризуется акцентом на морально-этической ответственности, коллективной субъектности и гуманистическом потенциале культуры. Это проявляется в доминировании мотивов духовного испытания, сохранения культурной памяти и критической рефлексии научно-технического прогресса. Тогда как американская модель опирается на индивидуалистические и технофутуристические паттерны, репрезентируя ядерную угрозу как следствие технологического риска, политической нестабильности и экзистенциальной уязвимости субъекта, помещенного в пространство тотальной катастрофы. На основе концепции культурной памяти и реконструкции утопического воображаемого в работе делается вывод о том, что различия между двумя моделями ядерного апокалипсиса обусловлены не только идеологическими факторами, но и специфическими особенностями культурных кодов, формировавших представления о человеческом достоинстве, политической ответственности и границах возможного. Материалы исследования показывают, что кинематограф выступал не только средством визуализации определенных сценариев будущего, но и механизмом формирования коллективных представлений о таком будущем, в котором возможность тотального разрушения требовала непрерывной культурной интерпретации, поскольку на уровне массового сознания ядерная война осмыслялась как метафора цивилизационной хрупкости и одновременно как инструмент самоидентификации обществ, находившихся по разные стороны глобального идеологического конфликта.
The article is devoted to a comprehensive analysis of cultural models of the apocalypse, which were formed in Soviet and American cinema during the Cold War and reveal the mechanisms of representation of nuclear confrontation as one of the key mythologies of late modernity, and the results of the study make it possible to clarify the patterns of functioning of visual narrative structures through which the cultures of the USSR and the USA articulated different strategies for understanding the global threat, based on different political, value and anthropological foundations. The paper reveals that the Soviet model of the apocalypse is characterized by an emphasis on moral and ethical responsibility, collective subjectivity, and the humanistic potential of culture, which is manifested in the dominance of motives for spiritual ordeal, cultural memory preservation, and critical reflection on scientific and technological progress, while the American model relies on individualistic and techno-futuristic patterns, representing the nuclear threat as a consequence. technological risk, political instability and existential vulnerability of the subject, placed in a space of total catastrophe. Based on the concept of cultural memory and reconstruction of the utopian imaginary, the paper concludes that the differences between the two models of the nuclear apocalypse are due not only to ideological factors, but also to the specific features of cultural codes that shaped ideas about human dignity, political responsibility and the limits of what is possible. The research materials show that cinema acted not only as a means of visualizing certain scenarios of the future, but also as a mechanism for forming collective ideas about a future in which the possibility of total destruction required continuous cultural interpretation, since at the level of mass consciousness nuclear war was interpreted as a metaphor for civilizational fragility and at the same time as a tool for self-identification of societies located on different sides of the global ideological conflict.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.